Кино Тонино Гуэрра


Интервьюер Джакамо Мартини

Как вы пришли к решению писать для кино?

У меня всегда была страсть к образам, и критики всегда говорили, читая мои первые поэмы на диалекте, что они загружены образами. Так, когда я имел возможность съездить в Рим и погрузиться в кино, я был счастлив, не потому, что я хотел покинуть писательское слово, которое я никогда не покидал, но я хотел включиться в больший размер образа. Таким образом, кино было побег не от себя, но способом больше уйти в себя и открыть слова, которые я хотел открыть, с силой образа, которую я всегда боялся, что не найду. Кино дало мне эту возможность; оно заставило меня жить по-другому; оно заставило меня забыть о писательском деле, но оно вернуло меня в Пеннабилли, то место, которое я больше всего любил в детстве, готовый слушать звук дождя, наблюдать за снегопадом и вернуться назад, чтобы погрузиться в слова.

Вы работали со многими великими режиссерами. Как проходило это сотрудничество?

Приятно думать как, в конце концов, все эти режиссеры, с которыми я работал, взяли части меня, и эти части всегда приходят от поэзии. Таким образом, я бы не сказал, что я смог подойти действительно близко, например, к историям Росси, но я смог дать ему тот «высокий шаг», который принадлежит людям, идущим в пятидесяти сантиметрах над землей.

Из 97 фильмов, написанных вами, какой наиболее тождественен с вами? Есть ли тот, который наилучшим образом представляет вас?

Ну…на этот вопрос я действительно не могу ответить. Очевидно, что Амаркорд захватывает меня полностью, но иногда это может быть всего лишь жест, или, например, слово, момент, в котором я чувствую законченность во всем. Ангелопулос использовал то, что мой отец сказал мне при моем возвращении из Германии, когда мы остановились в четырех метрах друг от друга потому, что он не любил открыто показывать привязанность или оказываться в трогательных ситуациях потому, что он был более романтичным, чем кто бы то ни было. Так мы посмотрели друг на друга, он вынул сигару изо рта и сказал мне: «Ты хочешь есть?» Меня не было целый год, и все говорили, что я умер. Тео использовал ту же самую линию в Viaggio a Cythera (Путешествие на Цитеру). Но, чтобы спасти моего отца в данной ситуации, я должен сказать, что он немедленно ушел, сказав, что у него есть дела. Я вошел в дом, и в гостиной я увидел скромного человека с чемоданом, среди друзей, пришедших поприветствовать меня. Я сказал: «Вы кого-то ищите?» и он ответил: «Разумеется, я ищу вас, синьор. Я парикмахер. Меня прислал ваш отец». Мой отец заметил, что я был не брит…Вы понимаете, что это выражение нежности? В момент, когда у меня была небольшая бородка, отец пришел с руками парикмахера.

Если бы вы должны были учить молодого человека, который хочет быть режиссером, что бы вы сказали ему? Что означает писать для кино сегодня?

Времена меняются. Пятнадцать, двадцать лет тому назад я бы мог сказать вот что: я читаю много газет, и я собираю события, фразы или истории, которые мне интересны; я читаю много книг, и я смотрю, чтобы увидеть, что я могу «украсть». Та же вещь происходит, когда я путешествую. Я помню, что последняя вещь, которую приметил, была на пути из Рима в Сантарканджело на поезде. Был март, и я увидел: Амбрийские холмы все белые. Это была всего лишь утренняя роса, но когда солнце поднялось, белые тени остались, и я обратился к моряку, который был занят и что-то писал, сказав: «Посмотри, что за замечательная вещь – белые тени!» И он ответил: «Ну и что?». Вам нужно отмечать эти вещи.

Итальянское кино, которое началось после Второй Мировой Войны, принесло печаль, боль, страх и разочарование в жизни почти всем в мире, так наши фильмы могли путешествовать по всему миру. Сейчас по-другому, потому, что мы как клетки, мы отделились, у нас нет больше того «полета», который относится к каждому, и мы должны найти его. Мне кажется, что молодые люди – но в наши дни я не очень близок к кино – обращают внимание в основном на самих себя. В Италии много поэзии маленьких вещей.

Я бы хотел посоветовать: когда бы вы ни начали отображать что-либо, вам нужны философские вопросы: «Зачем мы живем в этом мире? Куда мы идем после этой жизни?». А затем вы ищите историю, но историю, у которой есть сущность, которая для каждого имеет силу.

Если я должен буду учить, я бы теперь не использовал много слов. Я бы принес гардероб в старую комнату, несколько пыльных, старых бутылок, и я бы сказал всем: «Дайте мне эти бутылки, заставьте меня понять эти бутылки, расскажите мне о душе этих бутылок», и это все. Теперь я бы учил с помощью образов. Я бы говорил о Бергмане, который хотел снять фасад церкви, и однажды он пришел туда и остался с четырех утра до восьми вечера, чтобы найти точный момент, когда фасад выражал бы себя наилучшим образом и говорил бы с ним. Таким вещам я бы хотел учить сейчас. Взамен, я понимаю, что из-за отсутствия страстных продюсеров – и это серьезно – молодые люди находят себя в историях полных жизни, даже прекрасной, но это далеко от той жизни, которая окружает всех нас, и это так. Если сегодня был бы кто-то как Росселлини, было бы множество материалов для фильмов, которые он бы смог принести в зубах прямо сейчас в Италию. Но, в конце концов, я всегда оставался в стороне от этих вещей. Я хочу поэзии, и я думаю, я бы говорил только об образах.

Какое влияние оказала ваша родина на вашу работу над фильмами? Родина понимается как язык, культура, ландшафт, люди?

Это очень важно потому, что, как я уже сказал, мой рай – это мое детство, и когда бы я ни начал отображать что-либо, я возвращаюсь к моему детству. И так как я провел мое детство в Романьи, вы не можете отделить себя оттого, что вы несете с собой в памяти.

Ангелопулос, кажется, рассказывает давние истории, но в реальности это истории, которые очень близки к его одиночеству. Его фильмы вращаются вокруг его одиночества, это теплое одиночество, потому, что оно нежное, со своими героями и историями, о которых он рассказывает. Ему нужно рассказать эти вещи потому, что он рассказывает о своих собственных приключениях. Ангелопулос – это Улисс (в переводе с ирландского: Римлянин), много лиц Улисс, с отличием, что Улисс пришли на острова и в миры, которые были не известны и таинственны, а Ангелопулос помещает вас в места, которые выдуманы им. Это Улисс, который даёт вам дар предназначений его воображения. Так он мог видеть, например, двадцать рабочих в желтых одеждах, взбирающихся на светлые жерди. И в этом музыкальном мире звуков вы чувствуете, как оркестр идет в тумане, или приветствие, как путешествие на плоту, и с этим воскрешением в памяти и этими нитями любви он становится Улисс наших дней. Мне нравится думать, что он – Улисс, который придумывает свои собственные острова.

А теперь расскажите мне что-нибудь о Тарковском. Что означает для вас встреча с ним?

Я хорошо знаю Тарковского потому, что мы жили рядом друг с другом в Москве, и мы много гуляли вместе. Он снимал Сталкера, и я встретился с ним после просмотра в Италии Андрея Рублева, одного из четырех самых прекрасных фильмов в мире (другие три я не помню), но Тарковский определенно занял одно из самых высоких мест. Мы часто гуляли с ним в снегопад потому, что он боялся, что нас кто-нибудь услышит. Я никогда не забуду один вечер: когда мы вернулись, у входа в здание стоял милиционер, и я невинно (разумеется, я притворялся) повернулся к молодому офицеру и сказал: «Простите, но разве вы не замерзли? Почему вы не входите? Вы кого-то ждете? У вас важная встреча? Я бы хотел помочь вам, я вижу, что вы совсем замерзли! Заходите и выпейте чашку чая с моей женой». Раздосадованный, он ушел прочь, его сапоги погружались глубоко в снег.

Я действительно любил поездки с Тарковским за город, в мир, куда он ехал вдыхать свободу, с его маленьким грузовичком полным тюков, со своей собакой, которая всегда запрыгивала в последний момент…
Он всегда рассказывал мне об огороде, за которым он ухаживал с одним человеком, и однажды он рассказал мне странную историю. Он сказал: «Ты знаешь, человек, с которым я мирно работаю, у которого я научился обращаться с саженцами, которые всходят и растут, потом мы их едим с удовольствием, так как они выращены нашими руками? Он надолго исчез, без всяких причин, и я поехал искать его в «Продукты» (маленький магазин в полукилометре), но я его не увидел.

Потом однажды я увидел его, я захотел пообедать с ним, но не решился спросить: «Почему ты уехал?» потому что я понимаю, что есть много русских, которые исчезают без всяких объяснений и причин. Так я один принялся за работу в огороде, и однажды утром он вернулся, и ничего не говоря, начал снова работать».

Расскажите мне еще о Тарковском, о вашей дружбе, сколько она продолжалась?

Моя жена и я умудрились вернуться в Италию, и мы пообещали русским совершать путешествия с ними по Италии. Во время путешествия мы влюбились в Багно Виджони (Таскани), но Андрей начал тосковать по России, не только потому, что его жена и сын не могли приехать, чтобы быть с ним – власти не разрешали этого – но так же из-за проблемы пространства. Он сказал мне: «Италия прекрасна, это правильно на море, но мне нужны пейзажи и ландшафты, близкие моей душе». У нас было чудесное время, и мы имели возможность смотреть на эту «лодку», находя поистине волшебные вещи. Но когда мы прибыли в Багно Вигнони, случилось то, что его новое уныние соединилось, и взорвалось, когда он отказался войти и посмотреть Мадонна дел Порто у Петро де ла Франческа на кладбище Монтерчи, сказав: «Все эти прекрасные вещи, которые я могу видеть, другие видеть не могут», имея ввиду свою семью, друзей и всю Россию.

Этот протест, этот критический момент, привели нас к мысли о создании фильма о тоске по родине, о ностальгии. Мы изучили различные виды ностальгии, российский тип, грустный, разрывающий сердце тех, кто знал, что при коммунизме, однажды появившись, она больше не возвращается; ностальгия у тех, кто далеко от своей родной земли на протяжение года или двух, ностальгия возвращающихся назад. Ностальгия Тарковского была как впечатление, что ты никогда не вернешься назад, трагическая ностальгия, полная страхов, как смерть.

Он уже был болен, когда вы прибыли сюда?

В последней роли, да.

Что осталось с вами от этого художника?

Многое. Прежде всего, его одухотворенность, его мистицизм во всем, подобный тому, когда мы были на пляже в Сивитанова Марче. И подняв взгляд, мы увидели старую церковь. Я захотел осмотреть ее, и мы обнаружили русскую икону в центре одного из иконостасов – как будто она ожидала нас, и он был очень взволнован.

Его отец был великий русский поэт…

Да, Арсений Тарковский великий поэт. Андрей его нежно любил и любил использовать его поэмы. Тео Ангелопулос тоже любит включать прекрасные слова, но потом он стирает их и умудряется закопать их в других словах. Тарковский хотел, чтобы они были выделены, оставлены в одиночестве.

Наша встреча была бы не полной без упоминания о Федерико Феллини, в связи с десятилетней годовщиной его смерти. Кончина, которая глубоко взволновала каждого и особенно Тонино, который пытался ответить на мои вопросы, перебирая самые отдаленные воспоминания, вспоминая о Романье, где он ходили пешком или на повозке из Сантарканджело в Римини. Море было тогда еще мифом, крестьяне Романьолы видели в нем надежду, почти недостижимую мечту, мечту, о которой Тонино рассказал в своей замечательной книге Il viaggio (Путешествие).

Итак, Тонино расскажите нам немного о вашей встрече и вашей работе с Федерико.

Это была встреча друзей, началом послужило восхищение и интерес Федерико к моей поэзии. Я переехал в Рим после фильма, который я сделал с Мастроянни, с постановкой Элио Петри Un ettaro di cielo (Кусок неба). Молодость была трудной: было тяжело пробивать себе дорогу, но я действительно боролся, и Федерико всегда помогал мне, даже не смотря на то, что мы в то время не работали вместе. У него были собственные сценаристы и другие сотрудники, но мы стали большими друзьями и часто путешествовали вместе. Я помню, когда он снимал I Vitelloni (Молодые и страстные), мы часто ходили вместе в Остиа посмотреть на море.

Это были очень специфические отношения. Феллини был горой воображения; он был хорошим человеком, гениальным и помогал всем. Но, прежде всего, он научил меня любить «темные» точки. Я заходил к нему в дом рано утром и находил там странные персонажи: победителей танцевального конкурса, включая того «Фреда», который стал главным персонажем в «Джинджер и Фред», боксеров…Мы открывали холодильник и что-нибудь ели. Я точно узнал, что из темных точек может быть собрана точка света. Но что больше всего мне нравится вспоминать, так это его великодушие. Он звал всех – докторов, друзей, чтобы помочь кому-либо в нужде. Эти люди, у которых в жизни была «темная» полоса, в уме несли знак некоего таинственного волшебства. Однажды я попытался рассказать ему об этих странных посетителях в его доме, и он ответил с убийственным видом: «Помни, что это из темноты пришли те лучики света». Это был урок, который я никогда не забывал, урок жизни. Я испытал это, слушая одинокого пожилого человека; я был очарован его маленькими историями потому, что я чувствую, что они – это горы памяти и они советуют нам то, что приходит из их жизни. Я помню старую женщину, которая умерла в крошечном домике с целебными травами и цветами, посаженными у стены. Вот так она прожила свою жизнь, сидя у окна, и она говорила: «Как замечательно когда приходит вечер потому, что я всегда жду, чтобы застать появление луны».

Это все пришло от нашей дружбы, которая питалась от его великодушия, которого он казалось, стыдился. У него было такое большое сердце. Люди так много говорят о его фильмах, но не о его одиночестве, его нелюбви к путешествиям, его затворничестве в студии, где он пристально смотрел на стены, и начинал раскрываться с помощью рисования, быстрых смешных линий…Он убежал от реальности, о которой он рассказывал нам таким выдающимся способом…

Его «фантазия» была бегством, бегством в память, воспоминаниями о его море, о его сельской местности между Риммини и Форли, где мы жили вместе, когда были детьми. В то время он был такой худой, его называли Ганди.

Все говорят о его работе, и никто не хочет связывать этого человека с его фильмами, его рисунками, его дневниками. Но я всегда связывал их с ним, я хочу совместить его работу вместе с его медленной манерой двигаться, его любовью к вареной колбасе…

Он любил свою землю, Романью, но он никогда не снимал фильмов в Романье. Его кино укоренилось в его памяти, и в его фильмах был запах и вкус Романьи, так случилось, что он снова нашел Романью на окраинах Рима, близ Витербо, в Тарквинии. Но воздух в его фильмах дышал Романьей.

Публикации и статьи

Мы представляем Вашему вниманию публикации о галерее в СМИ, статьи о художниках галереи, другую интересную информацию об искусстве. В ближайшее время мы подключим функцию обсуждения материалов сайта. Представленные в этом блоке точки зрения и мнения авторов статей могут не совпадать с мнением администрации галереи. Ответственность за соблюдение авторских прав и прав третьих лиц возлагается исключительно на авторов статей и материалов.